Сосиска в тесте
Вступление.

Они ее убивали, а она жива. А они ее убивали. А она жива. А они ее убивали. А она жива. А они хотели поломать ее изнутри, разложить ее кости в разные коробочки, прикрыть паутиной шторки. Они хотели разрезать ее пополам и закопать поглубже, в огромном фаллическом символическом тенистом лесу, в котором одни деревья правдивее, чем другие. А она жива. А она жива, и тот, кто видит ее снаружи всегда находит ее изнутри. И самое страшное - она всегда целостна. И каждый хочет поставить время ее отстуствия не определенное место неизбежности ее точечного неповторного прихода.
Тот, кто хочет увидеть ее в этом,- видит в этом себя, но не ее. Они не увидели: она была центром, связавшим их узами речи, воплотивших их в одно, бестелое, многодумное, одноорганизменное существо. Они всегда стояли вокруг ее недремлящего обозначаемого, получая свое определенное место благодаря ей, то есть тому, чего не может быть в их 'реальности'. Потому что она принимает форму лица смотрящего слишком быстро, еще до того как она отнесется к никому, или узнается в чужом отдаленном лице, вызывая ничего кроме сострадания, оставленного взамен невозможности.

Тело.

Нет монстра страшней чем лабиринт, но это забывается в силу того что сам лабиринтик, сам быстро-растущий раковый монстр подставляет и развешивает в себе зеркала смерти, - мяско конкретных монстриков.
И теперь мы, неудавшиеся бессмертные, неизлечимые гибриды, пророждения женщин и вампов, соберем модифицированные легкозаменяемые низменные механизмы наших мозгов чтобы сказать несколько слов о маленькой сублимации, превратившей смертностные влечения в игровые грезы, в которых каждый должен копать ямку для другого, для того чтобы не быть в ней закопаным. Смертные влечения стали желанием нести смерть, а не наоборот, как хотели бы предположить все, чьи пытливые умы воспалены минингитом искуственной диалектической борьбы за выживание, в которой место, уже назначенное игроку, совпадает с победным местом, которое он сам для себя хотел бы назначить. И что положит начало прекрасной компьютерной игре, если не затейливая оправдательная идея, что место, ставшее обьектом желания еще при начальной вставной заставке, что это место, эта единственная возможность обыграть виртуальную смерть некогда было потеряно.
Все полигоны виртуальных квадратиков, умело выжженные на все игровые диски, умело вкрученные во все мониторы, имеют одну единственную цель - восстановить некую утраченную форму бытия, воображаемое невозможное единство и полноту, которое, оказывается утраченным как только некий субьект входит в пространство обеих: виртуальной и реальной реальности. Когда кажется, что двигателем диалектической прогрессии, в предвиденном результате которой субьект восстанавливает утраченную полноту (что никогда не достигается), является желание, его действительным двигателем явлеяется потеря, первичный раскол субьекта, который никогда не будет восстановлен в полной мере. Диалектическая прогрессия начинается с потери, и приобретает историю; все в диалектике желаний имеет синтезис, но сама его цель никогда не будет синтезисом. И здесь вы увидите хоровод тел, вращающихся вокруг того, чего больше нет, но чье место никогда не может быть восполненно никаким из божеств и идолов.

Engendered by Maksym Popelysh-Rosochynsky
Engendered by Maksym Popelysh-Rosochynsky